Вскоре после возвращения из монастыря в Мьянме я с товарищем навестили друга в тюрьме. Так совпало, что товарищ тоже только что вернулся из трёхмесячной командировки, в которой он работал в глухом сибирском лесу в изоляции в компании 1-2 человек, практически ретрит. Среди прочих разговоров, мы жаловались на трудности трёх- и шестимесячного пребывания в изоляции. Выслушав нас, друг, который на тот момент сидел уже года четыре, сказал:
— Слабаки.
Я провёл в Мьянме незабываемые полгода, важный период моей жизни, который в том числе являлся прорывом в моей личной практике медитации.
А как вам пять лет?
В монастыре Па-Аук я познакомился с интересными людьми со всего мира. Там же я познакомился и с М. Что интересно, М. планировал практиковать в монастыре всего два месяца, но неожиданно для себя аж на пять лет, приняв монашество.
Евгений Касатка: Я помню, как мы с тобой и К. из Австралии пили чай, и выяснилось, что мы сидим в тхеравадинском монастыре, но все трое являемся тибетскими буддистами. Только у меня при этом ещё был опыт в дзэн, а у тебя в традициях випассаны Гоенки и Махаси. Расскажи про свой бэкграунд.
М.: Бэкграунд у меня был небольшой. Около четырех лет. Изначально, я изучал тибетский буддизм. Одновременно путешествовал по буддийским местам в Азии. Во время изучения теории осознал крайнюю необходимость практики. Тогда и возникла идея долгого ретрита. В тибетском буддизме сложно найти место для ретрита, а вот в других традициях это проще. Да и хотелось попробовать разные техники, прежде чем найти свою. И по стечению обстоятельств я оказался в центре Гоенки, а потом и в тхеравадинских монастырях.
Е.К.: Можно чуть подробнее о випассане? Сколько ретритов Гоенки и Махаси ты отсидел? И о том, как ты жил в Гоенка-центре.
М.: На тот момент я отсидел 10 десятидневных курсов и также отслужил волонтёром еще 10 таких же курсов и даже больше. Все началось в Подмосковье, и последние курсы я почти безвыездно проходил в Индии. Мне очень нравилась техника, и после курса пятого примерно я заметил, что начал меньше реагировать. Также мне очень нравилось служение, так как можно было узнать, через что проходят остальные студенты, и вообще помочь центру. В Индии у меня ушла вся психосоматика, от которой у меня были проблемы со здоровьем, но в один момент я понял, что больше не хочу заниматься этой техникой, и уехал в направлении Мьянмы. Думаю, что я искал наиболее естественную технику, а техника по Гоенке таковой мне не казалась.
Е.К.: Ты приехал на пару месяцев, но в итоге решил остаться ещё на полгода. Почему?
М.: Всегда, когда я слышал слово шаматха, мне это казалось чем-то магическим, и я понимал, что без нее никакого роста у меня не будет. Поэтому идея долгого ретрита крепко сидела в моей голове с самого начала. Конечно, я переживал по поводу 70 дней, выделенных на религиозную визу, и думал, что мой мозг просто взорвется от такого количества медитации, но на деле все оказалось иначе — меня затянуло. Да и к тому же было не сложно продлить свое пребывание в монастыре. Бесплатная еда и проживание предоставлялись не только монахам, но также и йогинам — все, что требовалось от меня, это просто медитировать. В общем-то, для этого я туда и ехал.
Е.К.: И далее ещё пуще прежнего: Ты практиковал полгода, но вдруг неожиданно прислал мне фото, где ты обритый налысо в монашеской одежде. Почему ты решил стать монахом?
М.: Меня всегда тянуло к монахам. Да и как можно практиковать Дхарму, но при этом не знать жизни монаха? То есть, я это воспринимал как жизненный опыт, который необходимо было на себя примерить любому уважающему себя буддисту. Кстати, помню, как один из знакомых рассказывал, что Кхьенце Норбу Ринпоче всем советовал пробовать монашество именно в тхераваде. Но это было чем-то отдаленным, так как в тот момент я был занят медитацией.
В целом, находясь в монастыре, меня не смущало большое количество монахов вокруг, и мне было очень комфортно быть йогином. Но я не могу не сказать, что были определенные преимущества статуса монаха. Находясь в статусе монаха, можно было слушать личные истории монахов о своих достижениях. (Примечание Е.К.: По обетам монахи не могут рассказывать мирянам о своих духовных достижениях, медитационных реализациях.) К тому же, почти все мои друзья уже были монахами.
В итоге я пробыл йогином девять месяцев и почему я стал монахом? Скажем, что в один момент, во время медитации, у меня отпали любого рода сомнения о Дхарме. Мне всё стало понятно как бы, и я решил, что время наступило. Сначала я стал саманерой — послушником, на которого возлагается десять обетов и через два месяца уже принял полное монашество.
Е.К.: Мне тоже предлагали и даже рекомендовали стать монахом-саманерой на время моего пребывания, но на месте я понял, что лично в моей ситуации (а я был замотивирован серьёзно практиковать) гораздо лучше оставаться йогином-мирянином, ведь так у меня будет больше свободы: как простой йогин я вне радаров администрации, за мной никто не следит, нет необходимости в монашеских обетах и правилах, нет необходимости посещать обязательные монашеские собрания.
Ты практиковал и как йогин-мирянин, и как монах. Теперь ты можешь сравнить оба варианта и рассказать нам. Какие преимущества у монашества по сравнению с мирянской практикой в монастыре? Есть ли они? Какие минусы?
М.: Если говорить о плюсах и минусах, то должен предупредить, что если у вас немного времени, то, конечно, правила и обеты будут очень сильно отвлекать. Чтобы к ним привыкнуть, нужно много времени. За любой проступок необходимо исповедаться другому монаху. Тогда мне даже было стыдно подходить и беспокоить других бханте. А носить в себе такой груз было невозможно, так как это влияло на медитацию. Так что могу сказать, что в чем-то моя медитация временно как бы откатилась назад — ведь надо было еще тратить время на изучение обетов и комментариев к ним, причем из разных источников.
Плюсом определенно является то, что вы станете полноправным участником общины и какие-то вещи для вас станут проще. Вы не будете более находиться как бы на задворках. А вообще, монашество помогает взращивать нравственность — это своего рода тренировка морали, без которой можно забыть о «правильной» концентрации, и слово «правильная» здесь играет главную роль. И в монастыре, а в особенности в монастыре лесной традиции, всё создано для того, чтобы монаху было легко и комфортно. Так что на самом деле сложностей не так много.
Е.К.: У каких учителей ты там учился? Кто тебе больше понравился и чем? Что вообще можешь рассказать об учителях?
Мне бы не хотелось кого-то выделять, если честно. Конечно, у каждого человека есть своя харизма, но в целом в тхераваде все учения взяты либо непосредственно из канона, либо из Абидхаммы, которую издревле почитают в Бирме, и какой бы ни был учитель — суть от этого не меняется. Я лично ценил чувство юмора и открытость. В одном из монастырей Па-Аука мои отношения с двумя учителями сошли на нет фактически, а вот в другом монастыре все было с точностью наоборот. Но опять-таки, в плане учений это не играло роли.
Е.К.: Что расскажешь о своём опыте взаимодействия с самим легендарным Па-Ауком Саядо?
М.: Когда я был йогином, Саядо заставлял меня ходить к нему на каждое интервью. Это, конечно, подстегивало мою практику, так как я чувствовал больше ответственности. Но в целом, когда практикуешь анапану (Прим.: Медитация осознавания дыхания.), все ответы Саядо сводились к тому, что он подносил палец к носу и говорил: «Следи за дыханием». В общем, ответ всегда был один, как бы нам ни было смешно или грустно. А так, конечно, было много историй о жизни Саядо, которые можно было услышать от разных монахов. Саядо достаточно пожилой, и поэтому он не всегда мог проводить интервью, да и во время локдауна интервью стали цифровыми. А потом он вообще уехал в Непал, где до сих пор и находится.
Е.К.: Там были монахи со всего мира. Самые разные люди. Что расскажешь в целом о других монахах, с которыми ты жил и практиковал? Насколько там замотивированные на практику, дисциплинированные монахи?
М.: Так как монастырь был лесной традиции, то, конечно, правила соблюдали полностью. За пределами монастыря для меня было шоком увидеть монахов, которые ели после полудня и держали в руках деньги (Прим.: И то и другое запрещено правилами Винаи.). Думаю, таких как монахов и не воспринимали в Па-Ауке. Хотя что становилось с монахами, особенно бирманскими, после того как они покидали наш монастырь, можно было только догадываться.
А вообще, я думаю, что очень важно понять то, что монашество — это тренинг. И если у вас есть проступок, это ничего не меняет. Исповедь действительно помогает очистить разум от содеянного, ну или париваса (Прим.: Дисциплинарная мера, применяемая к монахам за нарушение.), куда попадают монахи с более серьезными проступками. Что мне нравится в монашестве, это то, что всё построено на вашей честности и искренности — совершили проступок, значит, исповедуйтесь. Кроме вас, в общем-то, никто не узнает о проступке, если, конечно, он не был совершен на публике.
В монастыре, как ты сказал, были люди со всего мира и действительно были не всегда, например, чистоплотные, но нужно не забывать, что там были люди с разными менталитетами и привычками. Перекосы могли быть в разные стороны. Главное, в общем-то, смотреть лишь на себя и стремиться к улучшению.
Е.К.: Может быть расскажешь какую-нибудь историю о не очень хороших или странных монахах? Например, ты говорил, что там был монах, у которого было дико грязно и захламлено в кути (домике), остались только дорожки от кровати до двери и до туалета.
М.: Не хочется кого-то выделять. Единственное, что я понял, — это то, что если монах много медитирует и всё время молчит, не всегда означает, что он близок к просветлению. Могут всегда быть неожиданности: некоторые монахи могли утверждать, что они останутся таковыми до самой ниббаны, а потом через пару лет ты узнаешь, что он бежал из монастыря или размонашился, потому что испугался ковида или военного переворота или ему не нравится вегетарианская еда в монастыре.
Е.К.: Что насчёт крутых монахов? Какую-нибудь вдохновляющую историю вспомнишь?
М.: Вообще, важно понимать, что Мьянма — это страна, где каждому мужчине необходимо стать послушником и монахом при жизни…
Е.К.: Да, я слышал, что как у нас говорят «не служил — не мужик», у них не был монахом — не мужик :-)
М.: …Допустим, к бирманскому новому году многие миряне становились монахами на 3–7 дней. Многие старики, потеряв жен, тоже становились монахами, но уже на постоянку. Такого отношения к монашеству нет на Шри-Ланке, например. Поэтому часто, общаясь с шри-ланкийскими монахами, я понимал, что они в монашестве на всю жизнь. А вот китайцы или вьетнамцы могли в любой момент размонашиться. Вообще, могли быть разные причины, почему некоторые ребята становились монахами, но мне кажется, никогда не было одной причины. Это совокупность причин и обстоятельств, как и в моем случае. Поэтому сложно найти идеальных монахов, но я с уверенностью могу сказать, что у всех была какая-то уникальная жизненная история, которая сподвигла их выбрать данный путь. И это объединяло нас всех, таких очень разных.
Е.К.: Монастырь Па-Аук особенно заточен под практику джан (Прим.: Состояния глубокого медитативного погружения.), как необходимую составляющую пути. Джаны — интересная сложная тема (к которой мы ещё вернёмся в рамках блога). Разные учителя определяют джаны по-разному. Есть лагерь таких учителей, как Аджан Брам и Алан Уоллес, которые определяют джаны, как глубокий и труднодостижимый опыт, требующий нескольких лет практики в ретрите. Иногда такие джаны называют «хард-джанами» или «висудхимагга-джанами». С другой стороны, есть Ли Брэзингтон и его более лёгкие «сутта-джаны», «лайт-джаны», которые вполне достижимы даже для людей, которые не посвятили себя медитации в ретрите.
Какие джаны преподаются в монастыре Па-Аук? У меня сложилось впечатление, что как-будто и не те, и не те — не такие лёгкие, как у Брэзингтона, но и не такие глубокие, как у Брама, а где-то посередине.
Вспоминается история, которую я слышал в аудиозаписи (но теперь не могу найти эту запись), где к Алану Уоллесу обращается человек, который говорит, что достиг всех 8 джан (4 джан и 4 бесформенных достижений) в Па-Ауке, но у него осталась одна проблема — похоть. И Лама Алан сказал ему, что «если бы вы на самом деле достигли джан, то ни о какой похоти и речи быть не могло бы, а если у вас такая проблема, то пусть вам на этот вопрос отвечают там, где вам сказали, что вы достигли 8 джан».
А ещё же в Па-Ауке есть истории о том, как джаны теряют. Насколько помню, я слышал от Алана Уоллеса, что нельзя потерять джаны, если ты их уже реализовал (можно, но это надо прям совсем забить на практику надолго).
Ты прожил в Па-Ауке долгое время. Что ты можешь сказать на тему джан?
М.: Это действительно сложная тема. На самом деле нет какой-то градации джан. По крайней мере, этого нет в старинных текстах. Многие традиции развивались отдельно друг от друга, часто география и языки были причиной такой разрозненности. Мне нравится градация, представленная Чуладасой в его книге «The Mind Illuminated». Но нужно понимать, что слово «уровень» не совсем уместно здесь, так как каждый тип джан идет из разных традиций или техник и не может быть сравним по глубине.
В Па-Ауке я не раз слышал, что джана на основе анапаны намного глубже и чище, чем джана на основе каcины (Прим.: Особые объекты медитации.), например. И мы говорим о джанах в рамках одной традиции. Что касается тибетской традиции, то я думаю, что вообще не уместно сравнивать не то, что бы джаны, а вообще любые медитативные переживания и достижения.
Вообще, я могу лишь сказать, что джаны после каждого курса випассаны по системе Па-Аука становятся глубже с каждым разом, и здесь нет такого понятия, что достижение 4-й джаны — это то, что никогда не потеряется. Есть разные подходы с разными результатами. Какой из них ведет к просветлению — мне кажется, не столь важно. Техника — это лишь инструмент, и всё остальное зависит только от нас самих и нашей кармы с парами (Прим.: Благотворные качества и добродетели, которые необходимо развивать с целью достижения пробуждения.).
Е.К.: Вообще, как много практикующих там достигают джан? Ковида Саядо лично мне сказал, что очень мало: из 1000 монахов человек 5-10 в год. При этом, когда я там был, я был мирянином, со мной монахи не делились своими результатами, потому что монахам нельзя говорить о своих достижениях мирянам. Но ты был монахом и имел больше возможностей в этом плане. Скажи, много ли там монахов реализовали джаны?
М.: Если честно, то я не знаю. Мне кажется, в разных монастырях Па-Аука по-разному. Предположу, что 10-25%, но я могу ошибаться.
Е.К.: Что ты можешь сказать об этих практикующих, достигших джан? Может, у них есть что-то общее? Упорство? Талант?
М.: Я думаю, что это нравственность. Упорством, думаю, обладают практически все, кто решается на жизнь в монастыре. А талант — это слово из другого мира, не буддийского. И, конечно, карма и наработанные в прошлых жизнях парами.
Е.К.: Как уживался ты в тхераваде — тхеравадинским монахом в тхеравадинском монастыре — при том, что ты тибетский буддист? Были ли сложности с этим?
М.: О да. С одной стороны, это отличный опыт, который позволяет нам быть более открытыми к другим традициям. В конце концов, всё сводится к одному — эго, и у махаянцев есть свое особое махаянское эго, так сказать. С другой стороны, тхеравадины по своей сути очень ортодоксальны и зачастую даже не признают друг друга, не говоря уже о каком-нибудь Гоенке или тибетцах. Что уж там говорить о других религиях. Я думаю, что опыт проживания в Бирме мне помог понимать идеи Далай-Ламы на 100%, ведь он часто говорит о единстве всех религий, секуляризме. Иногда я без проблем захожу в какие-нибудь старые церкви помедитировать, и мне очень хорошо от этого. Мне нравится не разделять.
Е.К.: Ты провёл в ретрите долгое время — несколько лет. Какие преимущества в практике даёт длинный ретрит?
М.: Я думаю, что это очень недооцененная тема. На самом деле, отношение к медитации формируется, только если мы много и упорно медитируем. Понятия «легкий и тяжелый ретрит», «хорошая и плохая медитация» не совсем корректны. Через время все эти опыты приходится принимать, и, как мне кажется, такое можно прорабатывать только при долгом пребывании в ретрите. И это очень полезный опыт.
Я помню, у меня была привычка что-то делать — постирать, пол помыть, в саду прибраться, спортом заняться и т. д., но на самом деле это ум, который мечется. Прошло больше года-полутора, прежде чем я прекратил «активничать». Опять-таки, в коротком ретрите такие вещи, как мне кажется, недостижимы — они просто не успевают вылезти наружу. А еще со временем перестаешь делить день на сессии и перерывы. Всё становится одной сплошной практикой, и такое тоже достигается не сразу.
Е.К.: Когда-то у меня было романтическое стремление уехать практиковать куда-то далеко в эти особые места, обычно в Азии, где медитация (почему-то) практикуется особо мощно. Парадоксально, но мой опыт медитации в монастыре показал мне, что одно из лучших мест для практики медитации — это моя обычная, тихая и удобная, квартира. В монастыре было довольно шумно: много людей и собак, порой шум строительных работ, вечно подметающие или болтающие монахи, стаи сумасшедших птиц и т.д. А ещё у меня был особенный опыт с паразитами. Что ты можешь рассказать об особенностях медитации в монастырях Азии?
М.: Да, тут будет много разочарований. К сожалению, в Азии всегда шумно. И я говорю не про мирян, живущих поблизости, или о постоянной и непрекращающейся стройке. Даже просто цикады и птицы могут оглушать. В зале медитации будет всегда много неприятных на слух звуков. Погода — это отдельная тема. Влажность, жара не для каждого. А к ним еще добавляются плесень, ну и, конечно, всякие насекомые и пресмыкающиеся. Но в целом, конечно, ко всему привыкаешь, и это часть практики.
Помнится, у меня жили фермеры пососедству, и они очень любили слушать музыку. Я очень ругался тогда внутри себя, но когда уезжал, то заметил, что я вообще больше их не слышал. Они мне больше не мешали. Так что ваша устойчивость к внешним условиям может кратно возрасти, и это непременно огромный плюс.
Е.К.: Да, могу подтвердить из своего скромного опыта: у меня тоже в монастыре выработалась небывалая толерантность к шуму.
Ты оставил монашество в тхераваде, как я понимаю, потому что ты тибетский буддист. Или нет? Расскажи, почему ты решил оставить монашество?
М.: Это сложная тема. Я уже не знаю, кто я и буддист ли вообще. Это стало как-то неважно. Я говорил тебе об обстоятельствах в плане принятия решения, так вот, к моему решению покинуть монашество это тоже применимо. Так сложились обстоятельства.
Мне кажется, у нас есть разные жизненные фазы, которые мы проживаем, и в каждой фазе есть свои потребности, которые мы должны распознать, принять и в конце концов разрешить. Приоритеты меняются, но не вера, не мировоззрение. Как бы это ни было прискорбно, но я перешел в другую фазу, и монашество более не отвечало моим потребностям. Я говорю про интеграцию опыта и проживание в миру и понимание, для чего мне все это было нужно, но не в теории, а на практике. Увидеть результаты своей работы.
Решение уйти было очень тяжелым, но в этом я тоже видел свою привязанность к определенному комфорту. В то же время, я был счастлив, что мне удалось получить такой опыт. Для меня, наверное, важнее не почему я ушёл, а что я нашел, когда ушёл. И, конечно, я должен признаться, что период адаптации к мирской жизни был невероятно сложным. Одно дело сидеть в идеальном спокойствии там, где о тебе заботятся, и другое — находиться здесь, когда напротив в дом прилетает дрон и в принципе твой опыт и ты сам никого не интересуют.
Конечно, вырос фокус. Мне не нужно отвлекаться на чай, телефоны и т. д., если я работаю. Я вообще не понимаю, почему люди все время отвлекаются. Не хочется убивать себя ради карьеры и вообще какого-либо успеха. Все как будто меркнет на фоне того, к чему нас ведет Дхамма. У меня также ушли обиды, и я смог простить. Но это не значит, что я стал каким-то идеальным человеком. Просто в сложные времена мне всегда есть куда уйти, и для этого мне не нужно физически куда-то убегать. Вообще, самым сложным оказалось любить, я имею в виду безусловно любить тех, кто рядом. В ретрите я мог посылать метту (Прим.: Любящую доброту.) миллиардам существ, и было такое блаженство, а вот на деле оказывается все немного сложнее.
Самое главное, что я выяснил для себя, это то, что медитация — это образ жизни. Так сказать, осознанный взгляд на мир, и это мое понимание счастья, которое доступно здесь и сейчас. Да, есть состояния, когда каждая частица тебя счастлива, но, чтобы добраться до них, нужно закрываться от мира, а во мне появилась потребность соединиться с этим миром, но уже как бы по-взрослому, ответственно и осознанно.
Е.К.: Ты бы посоветовал монашество другим?
М.: Я считаю, что нужно всегда делать то, что хочется, чтобы потом об этом не жалеть. Мне хотелось стать монахом, и я им стал. У меня не было сроков. Когда я понял, что время закончилось, я нашел в себе силы уйти. Я сделал ровно то, что хотел. Поэтому, если кому-то хочется стать монахом, то бояться точно не стоит. Я должен признаться, что ношение робы как бы окрыляет. Появляется чувство святости, которую невозможно описать, такое можно только прочувствовать. Монашество — это не про побег из мира, как многим кажется, это про осознание того, что мир не сделает тебя по-настоящему счастливым. И это большой шаг на пути к просветлению.
Смотрите также:
— 6 месяцев в лесном монастыре Па-Аук в Мьянме
— 100-дневный ретрит Кьол-Че в Южной Корее
— Беседы с досточтимым Ковидой Саядо
Обязательно подписывайтесь на мой Telegram-канал – там больше историй из монастырей, и вообще хорошо и весело.
Добавить комментарий